— Я больше не «Анечка». Я — Анна Сергеевна, владелица этой квартиры и свободы. А вы все — на выход.

Анна проснулась от звука воды — кто-то уже вовсю плескался в ванной. Громко. С демонстративным сопением. Это была Лариса Викторовна. У свекрови был свой особенный стиль умывания: с выражением и, желательно, так, чтобы весь дом знал — она бодрствует.
— Ты встанешь сегодня? — крикнула Лариса из кухни. — Я яичницу делаю, она не будет тебя ждать.
— Пусть ест без меня, — буркнула Анна, накидывая халат.

Брак Анны и Николая был как старая куртка: удобный, привычный, не идеальный. А потом приехала Она. Лариса Викторовна. Под предлогом «ремонт в квартире, не могу там жить, пыль, астма, катастрофа». И в этот же период грянула новость.
— Что? Квартира? — Николай даже сел.
— Старая, но в центре. От Валентина Петровича. Дядя моей бабушки. Он мне её оставил.
Николай помолчал, потом хмыкнул:
— Мамке скажешь?
Вот он, момент истины. Сказать — значит подписать себе нервный срыв.

Сказала. За чаем.
— Ну, надо же, — протянула свекровь, прищурившись. — То есть вот так? Ничего не делала, а тебе — квартира?
— Простите, а вы что-то сделали для Валентина Петровича? — не выдержала Анна.
— Я не об этом. Просто… Алексей с Ольгой, знаешь ли, живут с детьми в тесноте. Трое мальчиков, один туалет. А у тебя — лишняя квартира.
Анна отпила чай.
— Она не лишняя. Она моя.
— Ну как не решила? Это же очевидно. Надо быть добрее, Анна, — выдала Лариса Викторовна. — У тебя всё есть. А у Оли — ипотека.
— Это вы сейчас в лоб мне предлагаете отдать квартиру вашей второй семье? — Анна не моргнула.
— Ну а что? Ты же добрая девушка. Не жадная.
Вот тут что-то щёлкнуло.
— Николай, — развернулась она к мужу, — ты что думаешь?
— Ну, маму надо понять, — начал он, и Анна поняла, что зря задала вопрос.

Вечером был скандал. Слова «эгоистка» и «не умеешь делиться» прозвучали от свекрови как стихи. Николай молчал. На утро Анна собрала вещи.
— Я пока поживу у Иры.
— Ты серьёзно? — Николай даже не попытался остановить. — Из-за квартиры?
— Нет, Коль. Из-за тебя. Квартиру я оставлю на потом. А вот с тобой… с тобой надо подумать.
И ушла.

Анна поселилась у подруги Иры. Было тихо. Никто не ныл по утрам, не спрашивал, почему сахар не в сахарнице. Николай написал: «Мама говорит, ты перегибаешь. Мы могли бы обсудить всё спокойно. Это всего лишь квартира. А брак — важнее». Ни «как ты», ни «я скучаю». Только «мама говорит».

Через неделю Лариса Викторовна позвонила сама.
— Слушай, Анечка, — начала она тоном, которым в старых фильмах говорят: «дорогуша, не хочешь ли продать почку?» — Я понимаю, у тебя обида. Но нельзя быть такой принципиальной. В жизни нужно уметь уступать.
— Вы сейчас об уступке называете передачу квартиры?
— Да что ты прицепилась к этой квартире? Разве тебе не важно, чтобы в семье было хорошо? Ольга тебе, кстати, очень благодарна. Она уже подбирает шторы и обои.
Щёлк. Второй раз внутри. Громче.
— Лариса Викторовна, не тратьте время. Квартира моя. Я её никому не отдам.
— Ты вообще думаешь, что говоришь? — сорвалась та. — А если Николай уйдёт?
— Значит, уйдёт.

Через пару дней Анна узнала, что Лариса с Николаем навещали юриста Валентина Петровича. Без неё.
— Скажи честно, — голос её звучал чужим, когда она набрала мужа. — Вы пытаетесь оспорить завещание?
Молчание. Потом:
— Мамка просто сказала, что у Валентина могло быть давление. Ну, типа, ты его уговорила…
— Ты охренел? — Анна сказала это тихо. Слишком тихо.
— Ты сейчас на эмоциях. Давай не будем ссориться.
— Ты уже подумал. Поздравляю. Я тоже подумала. Подала на развод. Завтра подам документы в суд. И квартиру, да. Я не отдам.

На следующее утро ей позвонили из больницы. Ларису Викторовну увезли с инфарктом.
— Вы же всё равно приедете? — спросил Николай. — Она вас зовёт.
— Конечно приеду, — сказала Анна. — Только не к ней. К себе. Завтра. В свою квартиру.

Квартира встретила тишиной. В телефоне было восемь пропущенных от Николая. Через пару дней позвонили из нотариальной конторы. Все документы готовы. Квартира окончательно её.
Николай позвонил сам. Голос уставший.
— Мамку сегодня выписывают. Всё вроде стабильно. Но она… она тебя зовёт.
— Чего она хочет?
— Не знаю. Сказала, «хочу всё объяснить».
— Николай, мы оба знаем, как она объясняет. Через тебя. Через давление. Через чувство вины.
— Ты всё ещё веришь, что она изменится?
Он молчал.
— Я больше не хочу жить, как будто мне восемнадцать, и я должна всех спасать. Я тридцать шесть лет спасаю. Хватит.

Через неделю Лариса Викторовна пришла к ней сама. Без предупреждения. Постучала нерешительно.
— Я… можно?
— Входи, раз уж пришла.
Лариса вошла медленно, огляделась.
— Ты всё-таки… здесь?
— А где мне быть?
— Я думала, ты передумаешь.
— Поздно думать. Уже живу.
Лариса села.
— Я… мне казалось, что я делаю всё правильно. Что защищаю свою семью.
— Нет, Лариса Викторовна. Вы защищаете свои ожидания. А не людей.
— Николай вас любит.
— Николай боится вас. А любовь… её больше нет. Я устала от этого треугольника: ты, он и ваше мнение.
Лариса помолчала. Потом вдруг сказала, слабо:
— Мне очень страшно.
Анна кивнула.
— Мне тоже было. Но потом становится просто пусто. А потом — свободно.
Лариса ушла. Тихо. Без скандала. Анна постояла пару минут. Потом подошла к швейной машинке. Включила её. Машинка ожила. Зазвенела. Началась работа.

Вечером, за бокалом вина, Ира спросила:
— И всё? Вот так?
Анна улыбнулась.
— Нет. Я продам эту квартиру.
— Серьёзно?
— У меня хватит денег, чтобы открыть своё ателье. Где не будет Ларисы. И её сына.
— А если они снова приползут?
Анна глотнула и кивнула на машинку:
— Я им из новых штор верёвку сошью. Для диалога с совестью.
Через месяц у Анны было своё маленькое ателье. Светлое, с зелёной вывеской: «Анна. Работаем по любви». Очередь из женщин, мечтающих не столько платье ушить, сколько выговориться, заканчивалась далеко за дверью. Анна уже не ждала звонков. Она просто жила. И наконец-то — сама.

Вторая часть рассказа